Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Мама, наши! Я их видел!

Она молча хватает меня за руку, притягивает к себе и не отпускает, покуда не утихает стрельба.

Где-то еще раз сильно ухнуло. Длинно-длинно стучит пулемет. Хлопнуло несколько выстрелов. Тихо. Ни единого звука не доносится с улицы. Выхожу во двор, крадусь за ворота. Через сугроб с той стороны улицы перелезают бойцы. Вдоль улицы идут бойцы. Один снимает халат, машет им зачем-то. Я прижался к тополю спиной, смотрю на них во все глаза. Хочу бежать к ним, ноги приросли к земле. Я не могу двинуться с места.

— Где живешь, пацан?

Лицо у бойца красное, носатое. Синие глаза внимательно смотрят на меня. Но что со мной! Шея моя влезла в плечи. Рта не могу раскрыть.

— Что с тобой? Ты ранен? — Боец наклоняется.

Хватаю его за полу халата, тащу во двор. И тут прорывается:

— К нам! Дядя, к нам! — кричу я. — Там мама и сестра. Идемте к нам.

— Погоди, погоди, — говорит боец. — Салават! — кричит он. — Мы в этом доме! Политрук, иди сюда!

Я не отпускаю его, тяну. И вот уж мама обнимает его, плачет, и я плачу, мне страшно стыдно за слезы. Убегаю в чулан и стою там, в темноте тру глаза. В коридоре топочут ноги. Бойцы что-то несут, бросают. Смех, крики, говор…

Глава седьмая

Город отбили части башкирской дивизии. Боец, которого я привел в дом, оказался лейтенантом. Он, политрук и два маленьких бойца-башкира у нас переночевали. Они притащили баранью тушу, ящик сливочного масла, какие-то бутылки, мешок колбас, консервов. На кухне все было заставлено провизией. Бойцы проворно возились у плиты, как-то по-особенному жарили баранину. Мама помогала им.

На огородах то и дело стучали пулеметы. Трассирующие пули летели через реку. И оттуда несколько раз ответили очередями. Сунутся ли немцы утром или нет? — вот что волновало лейтенанта и политрука.

— Скорей всего, что не сунутся, — сказал лейтенант, — на берегу укрепиться негде. Да и легко уж отдали этот городишко. Короча, Белгород — там будет жарко.

— Ладно, посмотрим, — сказал политрук.

— А хорошо вышло! — продолжал лейтенант, потягиваясь и улыбаясь. — Потерь почти нет. Я этому Соранкову теперь нос утру!

— Утерли уже, просто повезло. Целый час ждали его машины!.. Салават, скоро там? — крикнул политрук.

— Скоро, скоро, — ответил боец.

Я хожу по комнатам. Из всех продуктов почему-то выбираю сливочное масло. Оно твердое. Отрезаю кусками и ем. Когда уселись за стол и я увидел жареное мясо, меня затошнило. Мама испугалась.

— Ты что ел? — спросил лейтенант.

— Масло, — сказал я.

— А-а! — он усмехнулся. — Это мне знакомо, везде одно и то же. И чего вас на масло тянет? Сейчас я его вылечу, — обратился он к маме. — После войны стану лекарем.

Лейтенант налил в стакан из бутылки и подал мне.

— Пей. До дна пей, пройдет.

Я с трудом выпил то ли водку, то ли еще что-то. Посидел немного. Тошнота исчезла. Я ел и смеялся. Все разом говорили и тоже смеялись. Потом лейтенант спросил:

— А что, гуляли здесь девки с немцами?

— Гуляли, — сказал я, к удивлению мамы.

— Ты знаешь таких?

— Знаю.

— Завтра пойдем вместе, покажешь, где они живут. — У лейтенанта дернулась щека, зубы заскрипели.

— Ты опять за свое? — сказал ему политрук.

— Я за свое! — ответил лейтенант и положил на стол кулак.

— Брось, — сказал политрук. — Развезло тебя. Ложись спать. Вторые сутки не спишь.

Лейтенант смотрел молча в стену, вытягивал неприятно губы. Зубы его скрипели. Мама взяла Дину за руку, увела спать. Я сидел на стуле, смотрел на лейтенанта. Он говорил что-то. И политрук говорил. Я ничего не мог разобрать, а только старался удержать голову, чтоб не уснуть.

Утром немцы не прилетели бомбить. Приехали наши танки. Постояли недолго у моста. С ревом умчались за речку. Бойцы ушли за ними.

* * *

Началась новая жизнь.

Казалось, вернутся наши, наступит чудесное время. Бояться некого. Все будут веселиться, и никакого горя знать мы не будем. Получается не так. Проходит неделя, и мы опять превращаемся в заговорщиков. Особенно плохо, что боимся не врагов, а своих. От веселья первых дней освобождения не остается и следа.

Дня четыре через город ехали бойцы. И все эти дни Лягва упрашивал их взять его с собой. Клялся, божился, что он сирота: отец где-то на фронте, писем от него он никогда не получал. Мать умерла здесь во время оккупации. Бойцы не верили, а может, просто делали вид, что не верят. И не брали Лягву. Наконец он пустился на хитрость. Сказал, будто он родом из Нечаевки, попросил бойцов подвезти его туда. Бойцы-минометчики взяли его. Покуда ехали до Нечаевки, он пытался понравиться им, показать, какой он храбрый. В Нечаевке сознался. Бойцы отругали его. Нашли в деревне старика, согласившегося доставить Лягву обратно. И прогнали. Лягва один пешком вернулся в город. Два дня никуда не показывался. Лежал у Витьки на кровати и даже плакал ночью. Витька сам видел это. На третий день Лягва нагрянул ко мне. Изложил план дальнейшей нашей жизни.

Мы закрылись в чулан, и Лягва сказал:

— Давайте дадим клятву.

Мы поднялись и поклялись. Потом сели, закурили.

— Вот что, — сказал Лягва, — зима скоро кончится. Наступит весна, а потом лето. Немцы опять будут наступать, а наши отступать. А что ж нам делать?

Мы молчали.

— Надо насобирать оружия, боеприпасов. Будем тренироваться тайком в стрельбе. Научимся хорошо бросать гранаты. Да и в лесу еще бродят немцы. Вполне возможно, что и на город налетят…

Он говорит долго, мы молча слушаем. Воображение мое рисует картину предстоящей жизни… Вдруг, на самом деле, наши отступят? Немцы займут город. Они думают, что защитить его некому. И тут-то начнется!.. Когда снова вернутся бойцы, они увидят на улицах сотни вражеских трупов. Кто защитил город? Кто? Даже дух захватывает… Жаль, что нас мало. Козырь не вернулся, а Росиня теперь водится с ребятами своей улицы.

В этот же день берем под охрану подвал прокуратуры. Там штабеля ящиков с мадьярскими гранатами. Винтовки, патроны, ракетницы, похожие на пиратские пистолеты. И еще полно всякого добра. На дверях была надпись: «Мин нет». Стираем ее, пишем: «Осторожно — мины!» Рисуем череп и две кости. Вдоль ящиков у